Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев

Нас удручает грубый материализм немцев. – Вид прекрасен, но где же трактир? – Что европеец думает об англичанине. – Это редкая бестолочь, вот и мокнет себе под дождем. – Появляется усталый путник с кирпичом. – Охота на собаку. – Где не стоит селиться семейному человеку. – Плодородный край. – Веселый старикан лезет в гору. – Поспешная ретирада Джорджа. – Гаррис устремляется за ним, чтобы указать дорогу. – Будучи человеком компанейским, я следую за Гаррисом. – Фонетический курс для иностранцев

Возвышенную душу англосакса очень раздражает приземленность немца, который считает, что конечной целью любой прогулки является посещение трактира. На горной вершине, в волшебной долине, в тесном ущелье, под струями водопада, на берегу бурлящего потока Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев всегда открыт какой-нибудь «Wirtschaft».[21]

Как можно любоваться красотами природы, когда тебя окружают уставленные пивом столики? Как можно проникнуться духом древности, когда тебя донимают ароматы жареной телятины и шпината?

Как-то раз, продираясь сквозь чащобу, мы карабкались на гору, где намеревались предаться возвышенным мыслям.

– А на вершине, – печально вздохнул Гаррис, когда мы остановились, чтобы отдышаться и затянуть пояса еще на одну дырочку, – нас будет ждать аляповатое строение, именуемое трактиром, где пожирают бифштексы, лопают сливовые торты и лакают белое вино.

– Ты так думаешь? – спросил Джордж.

– Иначе и быть не может, – ответил Гаррис. – Так уж у них заведено. Не осталось ни одной тропинки Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев, ни одной горной вершины, где можно было бы уединиться и предаться созерцанию, где чистый душой и не испорченный грубым материализмом путник мог бы полюбоваться природой.

– Я так прикинул, – встрял я, – что если не будем валять дурака, то поспеем туда еще до часу.

– Как раз к обеду, – вожделенно простонал Гаррис. – Готов поспорить, будут подавать голубую форель, здесь она водится. В Германии, как я понял, от еды и выпивки никуда не денешься. С ума сойти!

Мы пошагали дальше, и окружающие нас красоты слегка поостудили праведный гнев. В своих расчетах я не ошибся.

Без четверти час Гаррис, который шел впереди, воскликнул Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев:

– Все, пришли! Я вижу вершину.

– Трактир есть? – поинтересовался Джордж.

– Что-то не видно, – ответил Гаррис. – Но, будьте уверены, он где-то здесь, черт бы его побрал!

Через пять минут мы были уже на вершине. Мы посмотрели на север, посмотрели и на юг; посмотрели на восток, посмотрели и на запад. Затем мы посмотрели друг на друга.

– Что за вид! – воскликнул Гаррис.

– Великолепно! – согласился я.

– Восхитительно! – поддержал Джордж.

– Слава Богу, – сказал Гаррис, – хватило у них ума убрать трактир с глаз подальше.

– Похоже, они его замаскировали, – высказал предположение Джордж.

– Собственно говоря, чем плох трактир, когда он не мозолит глаза? – пробурчал Гаррис.

– Всякая вещь Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев, – заметил я, – хороша на своем месте, и трактир – не исключение.

– Хотел бы я знать, куда они его упрятали, – заволновался Джордж.

– Может, поищем? – с воодушевлением предложил Гаррис.

Мысль мне понравилась. Я и сам сгорал от любопытства. Мы договорились разойтись в разные стороны, а затем встретиться на вершине и доложить результаты изысканий. Сбор состоялся через полчаса. Мы молчали, но и без слов было ясно: наконец-то нам удалось отыскать уединенный уголок, где никто не собирается досаждать тебе предложениями выпить и закусить.



– Глазам своим не верю, – изумился Гаррис. – А вы?

– Должен сказать, – ответил я, – что это единственный во всем «Фатерланде» клочок земли Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев, где добропорядочные немцы не успели открыть трактир.

– И трех чужестранцев угораздило забрести именно туда, – с горечью констатировал Джордж.

– Что поделаешь, – сказал я. – Нам страшно повезло: сколько пищи найдет здесь для себя возвышенный ум, не отвлекаемый на удовлетворение низменных природных инстинктов. Вы только посмотрите, что за свет струится там, вдали, над вершинами – разве это не восхитительно?

– Кстати о природе, – буркнул Джордж. – Как бы нам побыстрее спуститься?

Я справился в путеводителе и ответил:

– Дорога направо приведет нас в Зонненштайг, где, между прочим, есть неплохой трактир «Золотой орел», мне о нем рассказывали. Дорога налево немного длиннее, зато более живописна, да и Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев обзор с нее будет получше.

– Обзор, обзор, – проворчал Гаррис. – Было бы что обозревать! На мой взгляд, везде одно и то же. А вам так не кажется?

– Лично я, – решительно заявил Джордж, – пошел направо.

И мы с Гаррисом зашагали за ним.

Но не тут-то было: спуститься так быстро, как рассчитывали, нам не удалось. Гроза здесь надвигается быстро, и не прошли мы и четверти мили, как столкнулись с дилеммой: или сейчас найти место, где можно укрыться от дождя, или потом искать дом, куда бы нас пустили обсушиться. Мы выбрали первое и присмотрели дерево, крона которого при обычных обстоятельствах послужила Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев бы нам надежной крышей. Но гроза в Шварцвальде – обстоятельство, далеко не обычное. Поначалу мы тешили себя баснями, что такие сильные дожди, дескать, быстро проходят; затем явилась согревающая душу мысль, что даже если ливень и не прекратится, то вскоре мы промокнем так, что дальше некуда, и сможем смело продолжить путь.

– Раз уж все так обернулось, – размечтался Гаррис, – то неплохо было бы, если бы поблизости оказался какой-нибудь захудалый трактир!

– По мне, уж либо мокнуть, либо голодать, – сказал Джордж. – Дождь на пустой желудок – это уж слишком. Жду пять минут и иду.

– Эти уединенные уголки в горах, – заметил я, – хороши в ясную погоду. В Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев дождь же, особенно когда ты уже немолод…

Тут мы услышали, как нас окликнул какой-то почтенный господин, стоящий под большим зонтом футах в пятидесяти от нас.

– Что же вы не заходите? – крикнул он нам.

– Куда? – огрызнулся я. Я было подумал, что он из тех болванов, что вечно пытаются острить, когда надо бы плакать.

– В трактир, – ответил он.

Мы покинули наше укрытие и устремились к нему. Нам захотелось разузнать о трактире поподробней.

– Я же кричал вам из окна, – недоумевал почтенный господин, когда мы добежали до него, – да вы, видать, не слышали. Эта гроза на час, не меньше, вы Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев все промокнете.

Какой это был добрый старик, как он о нас заботился! Я пустился в объяснения:

– Очень любезно с вашей стороны было выйти к нам. Только не подумайте, что мы сбежали из сумасшедшего дома. Мы не стали бы прятаться от дождя под деревом, если бы знали, что в двадцати ярдах от нас в чаше деревьев спрятан трактир.

– Я так и подумал, – сказал старик, – потому и вышел.

Оказалось, что и посетители трактира все полчаса, что мы мокли, с любопытством смотрели на нас из окна, обсуждая между собой возможные причины столь странного поведения. Если бы не этот симпатичный старичок, то эти болваны глазели бы Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев на нас до самого вечера. Хозяин перед нами извинился, объяснив, что мы показались ему «ну, вылитыми англичанами». Это отнюдь не образное сравнение, относимое местными жителями к людям с отклонениями в психике и поведении. Слова эти следует понимать буквально. На континенте искренне верят, что все англичане – малость не в себе. В этом их разубедить невозможно, как невозможно поколебать веру английского фермера в то, что французы питаются исключительно лягушками. Даже когда пытаешься личным примером доказать, что англичане – люди нормальные, это не всегда удается.

В трактирчике было тепло, уютно, готовили там хорошо, а Tischwein[22] было великолепно. Мы просидели там два Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев часа, наелись, обсохли, поговорили о красотах природы и даже собрались уходить, как вдруг на наших глазах начали разворачиваться события, должные показать, насколько в этом мире зло сильнее добра.

В трактир вошел путник. Вид у него был измученный, в руке он сжимал веревку, к которой был привязан кирпич. Вошел он торопливо, опасливо озираясь, тщательно закрыл за собой дверь, проверил, плотно ли она захлопнулась, долго и напряженно смотрел в окно и лишь после этого, с облегчением вздохнув, положил кирпич рядом с собой и заказал обед.

Было в его поведении что-то интригующее. Хотелось разузнать, зачем ему кирпич, почему он так Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев тщательно закрывал дверь, почему смотрел из окна с такой тревогой, но он сидел с таким скорбным видом, что донимать его вопросами казалось бестактным. Но чем больше он ел и пил, тем веселее становился. Вздыхал он теперь не так часто. Наконец, покончив с обедом, он вытянул ноги, закурил сигару и запыхтел, наслаждаясь покоем.

Тут-то все и началось. События разворачивались столь стремительно, что мне не удалось восстановить их ход во всех подробностях. Помню, что из кухни в зал вошла служанка, в руке она несла сковороду. Я видел, как она прошла к входной двери. Затем все полетело вверх тормашками. Это походило Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев на балаган, где сцены менялись так быстро, что ничего не успеваешь понять: звучит тихая музыка, кругом цветы, над ними парят облака и воздушные феи – как вдруг невесть откуда вваливается орущий полицейский, спотыкаясь о пищащего младенца, выбегает Арлекин, падая на ровном месте, кривляются клоуны, а Панталоне с воплями лупят друг друга колбасой. Стоило служанке лишь дотронуться до дверной ручки, как дверь тут же распахнулась настежь, словно под ней собрались все силы ада, только и ждавшие этого момента. В комнату ворвались две свиньи и курица; кот, дремавший на пивной бочке, яростно зашипел. Служанка от неожиданности уронила сковороду и рухнула на пол. Господин Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев с кирпичом вскочил, опрокинув стол со всей стоящей на нем посудой.

Кинулись искать виновника несчастья и тут же нашли его. Злодей предстал в образе терьера с ушами сеттера и хвостом колли. Из своей комнаты выбежал хозяин, намереваясь пинком выкинуть его за дверь. Но ничего у него не вышло: вместо собаки он угодил в свинью, ту, что была пожирней. Это был мастерский, великолепно поставленный пинок; свинья получила сполна: концентрация энергии была поразительна. Было жаль ни в чем не повинное животное; но наша жалость не шла ни в какое сравнение с той жалостью к себе, что охватила несчастную скотину. Она перестала метаться Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев и рухнула посредине зала, призывая весь христианский мир подивиться на несправедливость, учиненную над ней злыми людьми. Ее причитания были столь выразительны, что слышно их было во всех долинах окрест, и люди ломали голову, тщетно пытаясь понять, что за катаклизм разразился в горах.

А курица с воплями носилась по залу. Эта птица обладала волшебным даром бегать по стене; за ней носился кот, и все, что ни попадало ему на пути, летело на пол.

Не прошло и сорока секунд, как по комнате металось девять человек, стремящихся пнуть собаку. Время от времени удача улыбалась то одному, то другому – собака иногда переставала лаять и Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев начинала жалобно скулить. Но это ее нимало не обескураживало. Она, по-видимому, считала, что даром ничего не дается, в том числе и охота на свиней, и, в общем, игра стоит свеч. Кроме того, она со злорадством отметила, что на каждый пинок, перепадающий на ее долю, приходится два пинка, которые достаются другим живым существам, бегающим по залу. Бедолаге же свинье, которая так и сидела в самом центре свистопляски, горько сетуя на свою судьбу, в среднем приходилось по четыре. Попытки пнуть собаку походили на игру в футбол с исчезающим мячом – не тогда, когда целишься, а когда уже занес ногу и Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев уже не можешь удержаться, уповая лишь на то, что под ногу подвернется что-нибудь твердое, способное принять удар на себя, и ты не полетишь на пол с грохотом и треском. Если кто и попадал по собаке, то совершенно случайно, когда пинать ее, собственно говоря, и не собирался и, не будучи готовым к соприкосновению со зловредной тварью, как правило, терял равновесие и падал. И через каждые полминуты кто-нибудь спотыкался о свинью – ту, что лежала на полу и была не в силах убраться с дороги.

Сколько бы еще продолжалась эта свистопляска – сказать не берусь. Суматоха прекратилась благодаря мудрому поведению Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев Джорджа. Некоторое время он гонялся – нет, не за собакой, а за второй свиньей, той, что еще могла бегать. Наконец ему удалось загнать ее в угол и разорвать порочный круг, прекратив суматошное кружение по залу. Он дал ей хорошего пинка и вышиб за дверь.

Подавай нам обязательно то, чего у нас нет. Свинья, курица, девять людей, кот – что они для собаки по сравнению с ускользнувшей жертвой? Не подумав, она ринулась в погоню, а Джордж захлопнул дверь и для верности запер ее на щеколду.

С пола поднялся хозяин. В трактире царил разгром.

– Игривый у вас песик, – сказал он человеку с кирпичом Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев.

– Это не моя собака, – угрюмо отозвался тот.

– А чья же? – спросил хозяин.

– Не знаю.

– Дешево вы не отделаетесь, – сказал хозяин, поднимая с пола портрет кайзера и протирая его рукавом.

– Знаю, что не отделаюсь, – ответил человек, – я и не рассчитывал дешево отделаться. Мне уже надоело говорить всем, что это не моя собака. Все равно никто не верит.

– Зачем же вы ходите с ней, если это не ваша собака? – удивился хозяин. – Что в ней такого нашли?

– А я с ней и не хожу, – ответил человек. – Это она ходит со мной. Она пристала ко мне в десять утра и с тех Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев пор не отстает. Когда я вошел сюда, мне показалось, что наконец-то удалось от нее отвязаться. За четверть часа до этого я оставил ее поохотиться на гусей. Боюсь, на обратном пути придется за них рассчитываться.

– А вы камнями в нее не бросали? – спросил Гаррис.

– Не бросал ли я в нее камнями? – презрительно переспросил человек. – Еще как, даже рука заболела. Да все без толку – она подумала, что я с ней играю, и приносила камни назад. Вот уж битый час я ношусь с этим дурацким кирпичом. Видите ли, я хочу утопить ее. Так ведь нет, ничего не выходит! Близко она меня не подпускает Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев, и схватить ее не удается. Сядет, распустит слюни и смотрит на меня. Еще шесть дюймов – и она моя. Нет, не дается, хоть тресни!

– Забавная история, ничего не скажешь, – сказал хозяин. – Давненько не слышал ничего подобного.

– Рад, что хоть кого-то она веселит, – кротко сказал человек.

Он стал помогать хозяину собирать осколки, а мы пошли своей дорогой. В дюжине ярдов от входа в трактир верное животное поджидало своего друга. Собака выглядела усталой, но довольной. Было сразу видно, что это суматошное и взбалмошное создание, и мы испугались: а ну как мы ей понравимся? Но она не обратила на нас ни малейшего внимания Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев. Ее преданность своему новому безропотному другу была трогательна, и мы не стали искушать ее.

Покончив к вящему удовольствию со Шварцвальдом, мы отправились на велосипедах в Мюнстер, через Альт-Брайзах и Кольмар; отсюда мы предприняли небольшой набег на Вогезские горы. Альт-Брайзах, каменную крепость, которую река огибает то с одной, то с другой стороны – юный ветреный Рейн отличается завидным непостоянством, – с древнейших времен населяли любители перемен и искатели острых ощущений. Кто бы ни воевал, каков бы ни был повод для войны, Альт-Брайзах всегда оказывался на переднем крае. Его осаждали все кому не лень; как правило, его брали Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев; в большинстве случаев его сдавали обратно; но никому не удавалось удержать его надолго. Кому принадлежит город, чей он подданный, – на этот вопрос житель Альт-Брайзаха никогда не мог ответить с уверенностью. В один прекрасный день он просыпался французом, но не успевал выучить и нескольких французских фраз, необходимых для общения со сборщиками податей, как становился австрийцем. Пока он наводил справки, как себя надо вести, чтобы прослыть добрым австрийцем, выяснялось, что он уже не австриец, а немец, хотя какой из немцев – ведь немцы бывают всякие, их около дюжины, – никто не мог сказать наверняка. В один прекрасный день горожанам объявляли, что они возвращаются Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев в лоно католической церкви, но на следующее утро все просыпались уже ревностными протестантами. Единственное, что было более или менее постоянно в жизни горожанина Альт-Брайзаха, – одинаковая во всех государствах обязанность платить круглую сумму за право слыть подданным того государя, в казну которого в настоящий момент идут его денежки. Но стоит над этим задуматься, как начинаешь удивляться, почему в средние века человек, не являясь ни королем, ни сборщиком податей, утруждал себя таким хлопотливым и утомительным занятием, каким является жизнь.

По разнообразию и красоте Вогез не идет в сравнение с горами Шварцвальда. С точки зрения туриста, главное достоинство этого края – удивительная нищета Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев его жителей. Нет в тамошнем крестьянине той прозаической сытости и довольства, что портит его соседа с другого берега Рейна. В деревнях и на хуторах чувствуешь всю прелесть первобытного уклада жизни. Также славен Вогез и своими руинами. Замков там видимо-невидимо, и многие лепятся в таких местах, где, казалось бы, лишь горные орлы могут вить свои гнезда. Есть крепости, заложенные еще римлянами и законченные уже в эпоху трубадуров; они занимают площадь во много акров, а по хитросплетениям их еще крепких стен можно бродить часами.

Торговля овощами и фруктами – занятие в Вогезе неизвестное. Такой товар произрастает в диком виде, остается лишь Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев сорвать его. Когда странствуешь по Вогезу, время лучше не планировать: настолько силен в жаркий день соблазн остановиться и поесть фруктов, что противиться ему невозможно. Малина, вкусней которой я не пробовал, клубника, смородина, крыжовник растут прямо по склонам, как у нас по закоулкам растет ежевика. Вогезскому мальчишке нет нужды лазать по чужим садам – объедаться фруктами можно, и не нарушая заповедей Господних. Ведь Вогез утопает в садах, но лезть в них воровать фрукты так же глупо, как рыбе пытаться проникнуть в плавательный бассейн без билета. Но все же и на старуху бывает проруха.

Однажды, взбираясь на гору, мы Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев очутились на террасе. Задержались мы там дольше, чем следовало бы, да и ягод съели чуть больше, чем надо. Кончилось это печально. Мы начали с клубники поздних сортов, а от нее перебрались к малине. Затем Гаррису попалось сливовое дерево, на котором были вполне спелые плоды.

– Это вам не какая-нибудь там алыча, – сказал Гаррис. – Настоящий жердель.[23] Налетай, ребята! Грех упускать такую возможность.

На первый взгляд, возразить было нечего.

– Жаль, – вздохнул Джордж, – что груши еще не поспели.

Он еще некоторое время сетовал на превратности природного цикла, но тут нам попались такие великолепные сливы, что он немного утешился.

– Ягод здесь хватает, а Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев вот фруктовых деревьев маловато, – привередничал Гаррис. – Лично я съел бы еще слив.

– А вот идет к нам какой-то человек, – заметил я. – Он, должно быть, местный. Может, он нам подскажет, где здесь еще растут сливы.

– Он неплохо двигается для своих лет, – заметил Гаррис.

Старик карабкался в гору с поразительной скоростью. Кроме того, когда он к нам приблизился, мы заметили, что он пребывает в крайне приподнятом настроении: он пел и орал во всю мочь, жестикулировал и размахивал руками.

– Славный старикан, – восхитился Гаррис. – Смотреть на него одно удовольствие. Но зачем он держит палку на плече? Почему не помогает себе, когда лезет Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев в гору?

– А вы знаете, – насторожился Джордж, – по-моему, это не палка.

– А что же тогда? – спросил Гаррис.

– Уж больно она смахивает на ружье, – ответил Джордж.

– А вам не кажется, что мы могли ошибиться? – предположил Гаррис. – Вам не кажется, что это может быть чем-то вроде частного сада?

Я сказал:

– А вы не помните трагический случай, произошедший на юге Франции года два назад? Солдат, проходя мимо дома, сорвал пару вишен, а французский крестьянин, кому эти вишни принадлежали, вышел на улицу и без лишних слов уложил его на месте.

– Но, наверное, даже во Франции запрещено стрелять в человека лишь за то Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев, что он рвет чужие фрукты? – возмутился Джордж.

– Конечно, запрещено, – успокоил я его. – Убийцу отдали под суд. В его защиту адвокат мог сказать лишь то, что он находился в состоянии крайнего возбуждения и особо дорожил именно этим сортом вишен.

– Что-то припоминаю, – сказал Гаррис, – да-да. Помнится, общине – «коммуне», так она у них, кажется, называется, – пришлось выплатить семье погибшего солидную компенсацию, и на том спасибо.

– Что-то мне здесь надоело. Да и поздно уже, – сказал Джордж.

– Если Джордж и дальше будет бежать с такой скоростью, то упадет и разобьется. Да и дороги он не знает, – забеспокоился Гаррис.

Я остался Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев один-одинешенек, и не с кем было словом перемолвиться. К тому же, подумалось мне, с детских лет я не испытывал радости стремительного бега с крутой горы. Я подумал, что стоит тряхнуть стариной, вспомнить забытое ощущение. Трясет тебя основательно, зато полезно для печени…

Мы заночевали в Барре, симпатичном местечке по дороге в Санкт-Оттилиенберг – достойный внимания древний монастырь в горах, где прислуживают вам монашки, а счет выписывает настоятельница. В Барре, как только мы сели ужинать, в дверях трактира появился турист. Он был похож на англичанина, но говорил на языке, которого я отроду не слышал. Но был тот язык красив и благозвучен. Хозяин Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев недоуменно смотрел на пришельца; хозяйка качала головой. Он вздохнул и начал все сначала, и на этот раз его речь вызвала у меня смутные воспоминания, хотя что она напоминала – я уловить не мог. Хотя и на этот раз его никто не понял.

– Черт побери! – громко сказал он сам себе.

– А, так вы англичанин! – просияв, воскликнул хозяин.

– И месье устал, – подхватила смышленая хозяюшка, – месье хочет поужинать.

Они превосходно говорили по-английски, ничуть не хуже, чем по-немецки или по-французски; они засуетились и усадили его. За ужином он сидел рядом со мной, и мы разговорились.

– Скажите, пожалуйста, – любопытство распирало Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев меня, – на каком языке вы говорили, когда вошли?

– На немецком, – разъяснил он.

– А, – ответил я. – Тогда простите.

– Вы ничего не поняли? – продолжал он.

– Тут уж моя вина, – сказал я, – знаю я его неважно. Так, ходишь по стране – одно уловишь здесь, другое – там, но это, конечно, совсем не то, что требуется.

– Но и они меня не понимают, – ответил он, – хозяин и его жена. А ведь это их родной язык.

– По-моему, нет, – сказал я. – Дети здесь говорят по-немецки, это верно, но наши хозяева знают этот язык неважно. Ведь старики в Эльзас-Лотарингии до сих пор говорят по-французски.

– Я Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев и по-французски с ними заговаривал, – добавил он. – Они и французского не понимают.

– Очень странно, – согласился я.

– Более чем странно, – ответил он. – В данном случае это просто непонятно. Я окончил отделение современных языков. За успехи в немецком и французском мне платили стипендию. В колледже все признавали, что у меня безупречно правильная речь и безукоризненное произношение. И все же, стоит мне выехать за границу, как меня перестают понимать. Вы можете это объяснить?

– По-моему, могу, – ответил я. – Ваше произношение слишком безукоризненно. Помните, что сказал один шотландец, впервые в жизни отведав настоящего виски? «Может, оно и чистое, но пить я его не могу Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев». Та же история и с вашим немецким. Это не язык, а образчик товара, так все его и принимают. Вот вам мой совет: произносите слова как можно неправильнее и делайте все ошибки, до которых только додумаетесь.

И так во всем мире. В каждой стране разработан особый фонетический курс специально для иностранцев; им ставят произношение, о котором сами носители языка и не мечтают, – иначе кто же их поймет? Мне довелось слышать, как одна наша дама учила француза произносить слово «have».

– Вы произносите его, – мягко выговаривала ему дама, – как если бы оно писалось «h-a-v». A это не так. На Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев конце пишется «е».

– Но я думал, – сказал ученик, – что «е» в слове «h-a-v-e» не читается.

– Больше так не думайте, – объяснила учительница. – Это так называемое немое «е», оно не читается, но влияет на произношение предшествующего гласного.

До этого «have» звучало в его произношении вполне членораздельно. После же, дойдя в предложении до слова «have», он замолкал, собирался с мыслями и выдавал такую несуразицу, что лишь по смыслу можно было догадаться, что за слово он хотел сказать.

Разве что мученики раннего христианства прошли через те страдания, которые довелось претерпеть мне, осваивая правильное произношение немецкого слова «Kirche» – церковь. Еще задолго до Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев того, как мне удалось разделаться с этим словом, я решил, что лучше уж не ходить в Германии в церковь, чем так ломать язык.

– Нет-нет, – объяснял мне мой учитель – он оказался на удивление терпеливым джентльменом, – вы произносите это слово так, будто оно пишется «Kirchke». Там нет никакого «к».

– Нужно говорить… – И он снова, уже в двадцатый раз за утро, показывал мне, как нужно правильно говорить; он произносил этот звук так, что ни за что на свете я не мог уловить разницу между тем, как говорит он, и тем, как говорю я. Поэтому он избрал другой метод.

– У вас звук Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев идет из горла, – объяснил он. И был прав. Оттуда-то он и шел. – А надо, чтобы он шел вот отсюда.

И грязным пальцем указал мне место, где должен зарождаться звук. Мучительные попытки приводили к тому, что из меня вылетали звуки, означавшие что угодно, только не дом молитвы; в конце концов я сдался.

– Боюсь, что ничего у меня не выйдет, – сказал я. – Видите ли, я всю свою жизнь говорил ртом и мне не попадались люди, говорящие желудком. Должно быть, я слишком стар, чтобы переучиваться.

Часами я практиковался по темным углам и тихим улочкам, пугая случайных прохожих, и наконец Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев научился произносить правильно. Учитель был в восторге, да и сам я был доволен собой, пока не попал в Германию. В Германии оказалось, что никто не понимает, что я хочу сказать. Ни разу мой язык не доводил меня до церкви. Пришлось забыть правильное произношение и, затратив немалые усилия, вернуться к неправильному. Первоначальный вариант был всем понятен, лица прохожих просветлялись, и мне объясняли, что церковь – за углом или на следующей улице, в зависимости от обстоятельств.

Мне кажется, что обучать произношению можно куда эффективнее, если не требовать от ученика этих внутренних кульбитов, каковые проделать практически невозможно, да и ни к чему. Вот Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев какие задания дают ему:

– Прижмите миндалевидную железу к нижней стенке гортани. Выгните диафрагму так, чтобы она верхней частью почти касалась язычка, и попытайтесь кончиком языка достать до щитовидной железы. Вдохните и сомкните голосовую щель. А теперь, не размыкая губ, скажите «гару».

А когда вы это сделаете, учитель все равно останется недовольным.


documentavqukib.html
documentavqursj.html
documentavquzcr.html
documentavqvgmz.html
documentavqvnxh.html
Документ Глава XII. Нас удручает грубый материализм немцев